pbs990 (pbs990) wrote,
pbs990
pbs990

Categories:

#Высокодуховность&Скрепы Россия, которую они потеряли. Страдальцы и садисты (продолжение)

Оригинал взят у: aloban75 в Россия, которую они потеряли. Страдальцы и садисты (продолжение)

Россия, которую они потеряли. Страдальцы и садисты (продолжение)

27 ноября, 2019

В начале 80-х годов XIX века Алексей Фёдорович Фельдман открыл на Тверской, в доме Логинова, небольшое прачечно-белошвейное заведение и наряду с работницами набрал в него учениц — малолетних девочек. Помимо того, что он их нещадно эксплуатировал, он и его жена, Вера Михайловна, постоянно истязали их. Они заставляли семи — десятилетних девочек выносить полные ушата помоев, выгоняли на улицу в трескучий мороз в одних платьицах, били до крови всем, что попадётся под руку, а также ногами, вырывали волосы, ругали самыми последними словами. Кучера носили Фельдману пучки розог. Бывало, он и сам брал у дворника метлу. Тот думал — для того чтобы подметать, а оказывается, Фельдман выдирал из неё розги, чтобы сечь детей. Когда одна из учениц попыталась покончить с собой, выпив жавель, применяемый для стирки белья, выяснилось, что её изнасиловал хозяин. Тогда хозяйка, заинтересовавшись проказами мужа, пригласила акушерку для того, чтобы проверить, в каком состоянии находятся другие ученицы. Оказалось, что все девочки старше девяти лет были лишены девственности. Кого-то может удивить то, что акушерка не сообщила об этом в полицию, но ведь подобные вещи были тогда обычным делом и полицию не интересовали.



Продолжение. Начало здесь

... Слово «купец» и слово «самодур» ещё с времён А. Н. Островского стали почти синонимами. Ну чем, как не самодурством, можно назвать поведение купца, который, вернувшись пьяным домой, когда его слуги-мальчишки, намаявшись за целый день, крепко спали, будил их и заставлял петь «Вот взошла луна золотая», а его жена в это время играла мелодию одним пальцем на пианино. Куда полезнее этого «эстетического воспитания» была бы простая забота о детях, ведь они спали на полу, где бегали тараканы, мыши, крысы, их плохо кормили, чаще всего испорченными продуктами, а уж об условиях труда и говорить нечего. На людных московских улицах, таких как Тверская, Кузнецкий Мост, Мясницкая, да и не только, можно было встретить мальчиков с тяжёлыми корзинами на головах. Однажды, в 1899 году, двенадцатилетний мальчик, работавший в булочной купца Новикова в Мокринском переулке, нёс двухпудовую корзину с белым хлебом. Заметив, что ребёнок надрывается под тяжестью ноши, городовой остановил его и велел дворнику отнести корзину. По данному факту был даже составлен протокол. Купец же возмутился: «Всегда таскали такие корзины, сам их таскал, а тут, пожалуйте, барина нашли, корзину ему трудно донести. Так на то и работа, чтобы трудно было. Станешь барином, тогда и не будешь таскать». В том, что мальчишек и раньше заставляли носить непосильный груз, купец был прав. Н. П. Свешников в своих «Воспоминаниях пропащего человека», относящихся к середине XIX века, писал: «В 13–14 лет я таскал на спине пятипудовые ящики, а на голове заставляли носить более чем два пуда. Когда снимешь корзину и поставишь её на землю, чтобы отдохнуть, то минут пять или десять ни голову повернуть, ни спину разогнуть». И никто за него тогда не заступался. Купцу же, как говорится, было поставлено на вид, но толку от этого не было. Купцы и прочие торговцы продолжали нещадно эксплуатировать детей, они оставляли их на базарах для охраны своего товара, и те мёрзли там всю ночь в своих жалких одеждах. Маленькие «золотарики» — так называли учеников ювелиров, по целым дням дышали дымом печей. Ради справедливости следует заметить, что детей у нас эксплуатировали и били не только русские хозяева. Повар-француз в ресторане «Эрмитаж», на углу Трубной площади, который держал тогда тоже француз Люсьен Оливье, также нещадно бил своих поварят, отданных ему «в науку». Годы учения для многих тогда были годами бесправия, голода и побоев, царством кулака и шпандыря.

Тяжко приходилось мальчишкам в учении у кузнецов. Здесь, в кузнице, мальчик 13–14 лет с шести утра до семи-восьми вечера таскал угли для горна, раздувал мехи, бегал в лавку за железом, прибирал и пр. Особенно тяжёлой для него являлась работа молотобойца. Для того чтобы расплющить кусок железа, молотобоец брал в руки десяти-двенадцатифунтовый (4–5 килограммов) молоток с длинной ручкой и бил им по металлу что есть силы, не переставая, два-три часа до тех пор, пока он не становился тоньше. Получали за свой труд молотобойцы по 40–60 копеек в день, не считая харчей.

В Марьиной Роще, прежде чем взять мальчика «на место», ему делали «пробу». Для этого хозяин подзывал его к себе и велел ему сжать кулаки и показать зубы. Потом приказывал: «А ну, надуй щёки!» И когда мальчик щёки надувал, хозяин бил его по ним и спрашивал: «Ну что?» Если мальчик ответит: «Ничего, дяденька, хорошо», то его принимали на работу, а если промолчит или заплачет — отказывали, говоря: «Ну, куда же ты годишься, тебя здесь галки заклюют!»

Суровую школу проходили мальчики. Школа эта укрепляла их волю, но опустошала душу. Она, кроме того, не оставляла места состраданию. В 1917 году многие из них стали взрослыми и смогли отомстить за свои обиды и унижения.


Были в Москве заведения, в которых детей не только унижали и истязали физически, но и развращали. В так называемых чайных, торговавших днём и ночью вином и водкой, среди оборванцев и проституток самого низкого пошиба мальчишки из прислуги валились с ног от опьянения, сквернословили и похабничали.

Мелкий хозяйчик вышедший сам из грязи и унижений, почувствовав власть над людьми, а тем более над детьми, превращался в чудовище. И если уж в отношении мальчиков он позволял себе всякие зверства, то что же он мог позволить себе в отношении девочек? В начале 80-х годов XIX века Алексей Фёдорович Фельдман открыл на Тверской, в доме Логинова, небольшое прачечно-белошвейное заведение и наряду с работницами набрал в него учениц — малолетних девочек Помимо того, что он их нещадно эксплуатировал, он и его жена, Вера Михайловна, постоянно истязали их. Они заставляли семи — десятилетних девочек выносить полные ушата помоев, выгоняли на улицу в трескучий мороз в одних платьицах, били до крови всем, что попадётся под руку, а также ногами, вырывали волосы, ругали самыми последними словами. Кучера носили Фельдману пучки розог. Бывало, он и сам брал у дворника метлу. Тот думал — для того чтобы подметать, а оказывается, Фельдман выдирал из неё розги, чтобы сечь детей. Когда одна из учениц попыталась покончить с собой, выпив жавель, применяемый для стирки белья, выяснилось, что её изнасиловал хозяин. Тогда хозяйка, заинтересовавшись проказами мужа, пригласила акушерку для того, чтобы проверить, в каком состоянии находятся другие ученицы. Оказалось, что все девочки старше девяти лет были лишены девственности. Кого-то может удивить то, что акушерка не сообщила об этом в полицию, но ведь подобные вещи были тогда обычным делом и полицию не интересовали. Государство вообще не очень обременяло себя заботами о каких-то деревенских девчонках. Спустя 30 лет, в 1912 году, правда, возникло уголовное дело о развращении малолетних девочек посетителями московских Устьинских бань. В этих банях был организован притон, в котором открыто, у всех на глазах, взрослые дяди занимались развратом с малолетними девочками. Расследование этого дела тянулось до самой революции и так ничем и не кончилось. Вывод напрашивается один: дети тех лет были абсолютно беззащитны перед взрослыми. «Наказать» своих обидчиков они могли лишь одним способом: самоубийством. Так случилось и здесь, в мастерской известного нам Фельдмана. Однажды работавшие у него девочки обратились к дворнику и сообщили, что Настя Ионова долго не выходит из туалета и они волнуются, не случилось ли с ней что-нибудь. Дворник, Кузьма Андреевич Васин, открыл дверь и увидел, как он сказал, «чуть голова торчит». Он вытащил девочку из ямы, обтёр её, спросил: «Что это тебя понудило сделать?» — а она ответила: «Дяденька, мне уж жизнь надоела, больно уж мне тяжко жить у хозяина». О том, что произошло, дворник сообщил в полицию. Когда на следующий день следователь спросил девочку о том, что произошло, та сказала, что у неё закружилась голова и она упала в выгребную яму. Это от неё и хотели услышать, ведь тем самым она избавляла представителей власти от лишней работы и забот. А что ещё могла сказать бедная девочка, запуганная взрослыми негодяями? Да и у самих этих представителей власти рыло вечно было в пуху. Незадолго до вышеописанного случая околоточный надзиратель Модест Коровин собственноручно высек по просьбе Веры Михайловны двух её учениц. Куда же дальше ехать? И кто мог заступиться за бедных детей? Набирал их Фельдман в далёких тульских и калужских деревнях, добраться до которых девочки, если бы даже и сбежали, не могли. Правда, некоторые всё-таки сбегали, но хозяин находил их и жестоко наказывал. Дворник, по-видимому, добрый человек, не мог защитить девочек «Нашему брату, — сказал он, — нельзя было заступаться… да нас ведь и не послушают». Когда нельзя наказать мерзавцев по закону, их надо наказывать по совести. Но хорошие люди не убивают, убивают преступники.

Как далеки всё это свинство, вся эта дикость от нормальной человеческой жизни, той жизни, в которой дети составляют главную радость и надежду. Какая пропасть отделяла российскую действительность от того, о чём сообщал Антон Павлович Чехов в письме брату Александру. «Дети, — писал он, — святы и чисты. Даже у разбойников и крокодилов они состоят в ангельском чине. Сами мы можем лезть в какую угодно яму, но их должны окутывать в атмосферу, приличную их чину. Нельзя безнаказанно похабничать в их присутствии».

Жизнь Хитрова рынка являлась прямой противоположностью тому, о чем говорил наш великий писатель. Здесь все вещи называли своими именами, а самыми интимными делами занимались публично. В «номерах», как назывались там все платные ночлежки, взрослые жили вместе с детьми. В случае надобности кавалеры приглашали своих дам под нары. Существовали там и номера, специально предназначенные для любовных свиданий. Посещая этот «Сад любви», мужчина платил за место на нарах с женщиной 12 копеек, а за место под нарами — 6. На нарах помещалось десять парочек. А рядом, в хозяйской каморке, дети, вернувшиеся из школы, учили уроки, старуха в углу читала Евангелие, на столе горела керосиновая лампа и теплилась перед киотом лампада.

Не везде, конечно, положение детей было так ужасно, как в мастерской, о которой шла речь выше. Однако и в более-менее нормальных заведениях условия жизни девочек и мальчиков нормальными не назовёшь. В портновской мастерской на 3-й Мещанской улице, состоявшей из одной комнаты, работали 17 подмастерьев и пять учеников. Здесь же находилась плита, на которой варился обед. Когда топили печь, в комнате становилось жарко, как в парной. В другой такой же мастерской неподалёку, на 1-й Мещанской, девочки 11–13 лет работали, как и в первой, с шести утра до десяти вечера, ну а перед праздником вообще до двух ночи. И это на скудной пище, в духоте, сырости и угаре от тяжёлых чугунных утюгов, нагреваемых углями. Если кто думает, что положение учениц и девушек-подмастерьев с годами значительно улучшилось, — тот ошибается. В 1912 году ученицы, проработавшие в мастерской бесплатно четыре года, получали по 2–3 рубля в месяц. Кормили их эти годы тем, что оставалось после портних, при этом кухарка руками сгребала объедки в общую миску учениц.

В конце XIX века детям в приютах тоже жилось несладко. «Дадут в булочной савотейку — и сыт», — говорил мальчик из приюта и рассказывал, как его били, заставляли работать по 15 часов, как он спал в грязи. Даже девочек в приюте могли привязать к кровати или поставить им горчичник на руки. Даже в более позднее время, в начале второго десятилетия XX века, в Александро-Марьинском училище для сирот воспитатели и воспитательницы, а также мастерицы ремесленных классов пользовались учениками и ученицами как бесплатной прислугой. Маленькие дети убирали комнаты, таскали из кухни в столовую пищу в обед и ужин, разогревали самовары. Мальчики, кроме того, бегали в лавки за покупками. По вечерам дети оставались без присмотра и летом нередко, если не постоянно, гуляли по двору и саду до 12 часов ночи. В отделении, где жили девочки, комнаты воспитательниц находились рядом с их спальнями. Воспитательницы нередко приглашали к себе на чай воспитателей и учителей и болтали с ними целые ночи, мешая детям спать. Зато утром, когда детей нужно было вести на молитву, няньки и дядьки по несколько раз ходили будить дежурных воспитателей и воспитательниц, и получалось это у них не всегда. Зато после утреннего чая и обеда последние считали своим святым долгом по часу, как это и предусмотрено инструкцией, отдыхать, забыв о воспитанниках и воспитанницах.

А ведь все эти дети через несколько лет должны были стать взрослыми людьми и понять, почувствовать, что мир, в который они попали, равнодушен, а то и враждебен им, раз он мог их так обижать, когда они были малы и беззащитны. Как же после всего этого они могли относиться к людям?

Жили в Москве и другие дети. Их вывозили летом на дачи, на Рождество в окнах их домов и квартир на наряженных ёлках загорались свечи. Эти дети учились в гимназиях и у них были красивые игрушки.

С каждым годом время становилось всё более тревожным. То и дело кого-то резали, в кого-то стреляли, кого-то взрывали: то министра, то губернатора. А приобрести револьвер или смертельный яд мог любой. Цианистый калий можно было купить по рецепту в аптеке. Этим цианистым калием даже посуду чистили в некоторых ресторанах. Некоторые революционеры носили его при себе в скорлупе от грецкого ореха, чтобы уйти в случае ареста из жизни. Револьверы без всякого разрешения продавались в фирменном магазине тульского оружейного завода на Никольской, хотя в других оружейных магазинах Москвы на их покупку требовалось разрешение. Не продавалась только взрывчатка, зато можно было приобрести её составные части.

Когда в середине 80-х годов XIX века общественность взволновали случаи самоубийств среди вполне приличной и обеспеченной молодёжи, в городе начались разговоры о мании самоубийств, спровоцированной свободной продажей огнестрельного оружия и ядов. Некоторые с этим не соглашались. Они говорили: «Никакие ограничения, никакие запреты не помогут. Запретите аптекам продавать яды, магазинам револьверы и кинжалы, — останутся серные спички, простые ножи, рельсы, дно реки, обрывок верёвки». В чём-то они были безусловно правы. В те времена многие самоубийства действительно совершались с помощью раствора фосфора с фосфорных спичек, а потом нашатырного спирта. Однако лизнуть цианистый калий или нажать на курок пистолета всё-таки легче, чем броситься под поезд или выпрыгнуть в окно. Применение самоубийцами огнестрельного оружия позволяло к тому же уйти из жизни максимально эффектно. Как-то студенты Московского императорского университета Чулков и Вишняков решили застрелиться в саду «Эрмитаж» на Божедомке, но там им помешали это сделать. Тогда они пришли в один из ресторанов Арбата, сели за столик напротив друг друга, сосчитали: раз, два, три и одновременно выстрелили друг в друга. Никаких видимых причин для самоубийства у них не было. Ошибка молодости, так сказать. В 1916 году в сокольнической роще выстрелом из револьвера на почве несчастной любви покончила с собой дочь известного в Москве ресторатора Петра Мартьянова (Мартьяныча) Ольга. Предмет её любви, некий Рубенков, тоже выстрелил в себя, но остался жив.

Причинами этих и других подобных случаев многие считали не только глупость и несчастную любовь, но и удушливую обстановку в обществе, вызванную маразмом и жестокостью власти, цензурой, а также эпидемии, голод, пожары, пьянство и пр.

Андреевский Г. В. Повседневная жизнь Москвы на рубеже XIX–XX веков

Tags: АГИТПРОП, ЗВЕРИНОЕ рыло капитализма, ПРАВДА истории, РОССИЯ которую они потеряли
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments